Турция и пантуранизм (Зареванд)

Вышло в свет дополненное переиздание научного труда Зареванда «Турция и пантуранизм», приуроченное к 100-летию начала Первой мировой войны. Впервые опубликованная в Париже в 1930 году, книга до сих пор не утратила актуальности и является ценным документом для широкого круга читателей, интересующихся историей и политическими течениями Ближнего Востока.

Труд Зареванда «Турция и пантуранизм» знакомит с истоками и предпосылками развития идейного течения, определившего ход исторических событий в Закавказье конца XIX – начала XX века. Дополнительные энциклопедические сноски призваны помочь читателю глубже изучить исторический период и события, которые во многом предопределили расклад геополитических сил больших и малых государств Закавказья. 

Взгляд автора на вопрос влияния идей пантуранизма на политические события в Турции в начале XX века отличается от официальной позиции, которой придерживается большинство исследователей-тюркологов. Более того, точка зрения Зареванда регулярно подвергается критике со стороны некоторых исследователей проблем Ближнего Востока. Так, например, после выхода первого издания книги создатель и руководитель партии «Мусават» Мамед Эмин Расул-заде в марте 1930 года, в Париже, на съезде представителей кавказской, украинской и туркестанской эмиграции, посвящает часть своего доклада критическому анализу работы Зареванда.

Однако исследование Зареванда достаточно аргументированно и подкреплено как российскими, так и зарубежными источниками, подтверждающими выводы автора, что не позволяет сместить этот труд с позиции научной работы. Исследование влияния пантуранизма на политику Турции и ее союзников, а также прогнозы Зареванда, которые во многом подтверждают нынешние политические события, говорят о его дальновидности.
Несмотря на все попытки, предпринятые с целью нивелировать ценность исследования Зареванда, оно пережило всех их инициаторов, а в советский период оказалось на полках так называемого Спецхрана: для просмотра книг требовалось письменное ходатайство с места работы читателя и ряд других документов, получить которые было очень нелегко. 
Вплоть до 1990 года исследование было доступно очень узкому кругу специалистов. Все изменилось в 1990 году, когда факсимильная копия книги вышла ограниченным тиражом. Однако это событие не получило достойного внимания, так как в то время интеллигенция была занята переменами в преддверии масштабной (если не самой масштабной) геополитической катастрофы XX века – распада СССР. При этом стоит отметить, что сценарий развития событий после распада СССР по очень многим характеристикам совпадал с теми выводами и мыслями, которые Зареванд изложил в своей работе. 

И вот, наконец, книга, пережившая многих сторонников и противников, заложенных в ней идей, является читателю с дополнительными энциклопедическими сносками, с рецензиями современных исследователей в преддверии очередных геополитических трансформаций как напоминание о цикличности исторических событий.

Книга, несомненно, дает ключи, позволяющие как исследователям, так и простым читателям на основе фактов и событий понять предысторию образования и распространения идей пантуранизма, а также его влияние на политику Турции и европейских держав.

При этом автор максимально объективно описывает и анализирует события начала XX века, будучи их непосредственным участником. Благодаря этому работа Зареванда оценена специалистами – тюркологами и востоковедами – как один из самых взвешенных научных трудов в своей области. Как и прежде, он найдет сторонников и противников, заняв достойное место в библиотеке любого исследователя.

 

 

 

Послесловие

«Турция и пантуранизм» вчера и сегодня

 

«Турция и пантуранизм» Зареванда представляет собой великолепный очерк, иллюстрирующий трансформации турецкой геополитики на протяжении длительного периода и на сломе эпох. Естественным образом геополитика эта оказалась органично связана с коренными изменениями внутриполитического курса, который под влиянием внутренних и внешних обстоятельств эволюционировал от оттоманизма – идеи государственного единства граждан обширной империи – через панисламизм Абдул-Гамида II к представлению о культурно-языковом, а затем и политическом единении тюркских этноплеменных групп.

Отметим, что идея как минимум культурно-духовного единения народов, близких друг другу в этническом и языковом отношении, вовсе не является прерогативой «тюркского мира». В XIX веке разрабатывались идеи панславизма, пангерманизма и других «измов», однако они практически сразу натолкнулись на жесткие реалии, в том числе политические. При этом если построения, связанные с общностью России и славянских народов, как правило, ограничивались досужими разговорами и газетной публицистикой, окончательно сойдя на нет после 1917 года, то пантюркистская доктрина обрела серьезную политическую практику, непосредственно отразившуюся на судьбах многих народов. И причины этого следует искать в особенностях политической истории Турции и соседних государств, ярко и со знанием дела описанной в работе Зареванда. Пантюркисты пытались найти некую «равнодействующую» между зашедшим в тупик оттоманизмом, секуляризмом и исламом, что нашло отражение в известном девизе Зии Гекальпа: «Тюркизироваться, модернизироваться и исламизироваться». По мнению российского ученого Светланы Лурье, пантюркизм «по Гекальпу» строился на противопоставлении культуры и цивилизации. Цивилизация – это то, что делает западный мир сильным, и потому она должна быть принята турками, стремящимися создать мощное собственное государство. Культура при этом должна оставаться турецкой, и ее чистота должна всячески охраняться. Суть турецкого могущества должна заключаться в турецкой культуре, ибо цивилизация – это только антураж, коим, впрочем, нельзя пренебрегать без риска быть задавленными соседями…

 

Первое издание Зареванда. (Париж. 1930 г.)

Значительная роль выходцев из России, таких как Исмаил Гаспринский, Юсуф Акчура, Ахмед-бек Агаев, в формировании доктрин общетюркского национализма является лучшим ответом тем, кто до сих пор по старой памяти считает Россию «тюрьмой народов». Последний из вышеперечисленных деятелей писал в конце 1905 года, в разгар армяно-татарских столкновений, в газете «Каспий»: «Мусульмане в России составляют огромную массу, более чем 25 миллионов жителей. После коренного русского ядра они являются самой значительной частью населения империи. Это один этнический организм за весьма малым исключением принадлежит к великой тюркской расе, которая говорит одним общим языком и исповедует одну и ту же религию». Заявление весьма смелое, однако подобных примеров «мягкой силы» начала XX века можно привести множество. И не только заявлений. Благодаря активной деятельности тюрко-исламских организаций при поддержке Османской империи приобрело широкий размах строительство новых мечетей, мектебе и медресе, количество которых перед Первой мировой войной достигало двух тысяч.

С другой стороны, значительный вклад в разработку пантюркистской доктрины западных ученых и политических публицистов отражает ее экспансионистский геополитический вектор. Это и неудивительно, ибо основные ареалы расселения тюркских народов располагались на территории Российской империи: Крым, Кавказ, Поволжье, Туркестан, Сибирь… В то же время, несмотря на развал единого государства и лихолетье Гражданской войны, центральным и местным элитам народов России удалось достичь компромиссного решения о федеративном устройстве страны, пусть и в новом, социалистическом обличье. Именно в составе Советского Союза, а вовсе не «единоверной» и «единоплеменной» Турции тюркские народы достигли подлинного политического, экономического и культурного расцвета. Это доказало тщетный характер надежд различных осевших в Турции эмигрантских групп на скорый распад советского государства, способный, по их мысли, вновь открыть дорогу к реализации пантюркистского идеала. Отметим, что в общем и целом не удалось достичь этого и после 1991 года, с образованием на месте бывших советских республик новых независимых государств.

Если российская политическая традиция связана с формированием единой многонациональной гражданской нации, то эволюция турецкой политической доктрины характеризовалась упором на этнический национализм, включая ассимиляцию национальных меньшинств, не исключая меньшинства мусульманские. Начиная с конца XIX века это обернулось «очищением» страны от «инородцев», массовым истреблением христианского населения. Кардинальное изменение этнической карты Турции – сложный и в то же время внутренне закономерный процесс, дающий, как представляется, ответ и на многие вопросы, актуальные и сегодня. Например, об истинных целях так называемого умеренного ислама, либо неоосманизма. Как и столетие назад, внешняя экспансия требует привлекательной идеологической упаковки, и находящиеся на слуху вышеперечисленные конструкции образуют с пантюркизмом один логический ряд.

На конкретных фактах и примерах Зареванд доказывает искусственный характер противопоставления сторонников пантюркистской экспансии на восток и последователей Мустафы Кемаля. Наиболее серьезная попытка прорыва в Закавказье была предпринята в 1917-1918 годы, непосредственно накануне поражения младотурок и после февральского, а затем и октябрьского «революционных» переворотов в России. Вполне показательно, что даже в столь критический для страны период турецкое руководство не забывало о «северном» и «восточном» направлении. Впоследствии кемалисты подхватили знамя, выпавшее было из рук младотурецких «пашей», продолжив, по сути, реализацию их политической программы. Радикальные реформы первых десятилетий республиканской Турции, как будто бы нацеленные на «европеизацию», в реальности являются не более чем строительством более прочного фундамента для реализации экспансионистских амбиций совершенно в ином направлении. О них в Анкаре не забывали никогда, и в августе 1941 года, в период тяжелейших поражений Красной армии в начальный период Великой Отечественной войны, германский посол фон Папен телеграфирует министру иностранных дел Риббентропу: «…ввиду успехов немцев в России турецкие правительственные круги все больше начинают заниматься судьбой своих соотечественников, находящихся по ту сторону турецко-русской границы, и особенно судьбой азербайджанских тюрков. В этих кругах склонны возвратиться к событиям 1918 года и хотят присоединить к себе эту область, особенно ценнейшие бакинские месторождения нефти. Что касается восточных тюркских народов помимо Азербайджана, то есть поволжских тюрков, татар, туркменов и т.д., то теперешние планы турецких правительственных кругов сводятся к объединению этих тюрок в собственное внешне независимое восточно-тюркское государство, в котором западные тюрки будут, однако, играть решающую политическую и культурную роль советников…» Заметим, дело не ограничивалось конфиденциальными дипломатическими депешами. Германо-турецкое взаимодействие получило достаточно широкий размах, результатом чего стало, как пишут некоторые российские исследователи, задокументированное высказывание Гитлера о том, что турки могут при известных условиях получить определенные права на Кавказ. Однако коренной перелом в ходе войны заставил турецкое руководство поумерить аппетиты и искать новых покровителей, которыми оказались США и военно-политический блок НАТО. Напомним, что формальным поводом к эскалации Карибского кризиса стало размещение на территории Турции американских ракет средней дальности. В 1950-1960-е годы организационно оформляются тесно связанные между собой структуры, такие как Общество турецкой культуры, Организация турецкой молодежи, Ассоциация деятелей турецкой культуры и Ассоциация турецкой культуры, Организация молодых идеалистов, Организация турецких националистов, Ассоциация Великого идеала, Объединение идеалистических очагов, Ассоциация очагов идеалистов и другие. В 1969 году была создана Партия националистического действия Турции (Milliyetçi Hareket Partisi), и по сей день остающаяся важным игроком на политическом поле страны.

Словом, к середине XX века пантюркистская риторика прочно занимает место в риторике основных политических партий Турции. Отличительной особенностью этого периода является стремление легитимировать внешнеполитическую экспансию под лозунгом противодействия неким внешним посягательствам на турецкую идентичность. Разумеется, в качестве источника подобных «посягательств» рассматривался прежде всего Советский Союз. Можно предположить, что поддерживаемое Америкой многолетнее стремление Турции «в Европу» было призвано в конечном итоге обеспечить дополнительную экономическую и организационную базу для активности на восток (пантюркизм) и на юг (неоосманизм). Активности, которая в 1990-х годах оказалась не столь обеспеченной ресурсами, начиная от экономических и заканчивая культурно-идеологическими.

Тем не менее недостижимыми оказались не только мечты радикальных публицистов о едином пространстве тюркских народов, но и построения их более умеренных коллег. Еще на рубеже 1980-1990-х годов многие авторы заговорили о феномене так называемого «турецкого чуда», благодаря которому ближневосточная страна смогла претендовать на первые роли в региональном балансе сил. При этом основой для возрождения Турции (равно как в Европе – Германии, являющейся ныне локомотивом Европейского союза), стал ее стратегический альянс с США.

Факсимильная репродукция (Ереван 1991 г.)

В первые годы после распада Советского Союза пантюркистские идеи с завидным упорством навязывались общественному сознанию, представляясь в качестве спасительной идеи выживания не только бывших республик Советского Союза, но и многих других стран. Согласно влиятельному турецкому общественно-политическому изданию «Миллиет» от 10 февраля 1993 года, тогдашний президент Тургут Озал, выступая перед бывшими депутатами от Партии отечества, сказал, что Турция должна поставить вопрос о границах былой Османской империи в центр своих интересов, с тем чтобы в XXI веке снова стать империей.

На первом этапе реализации «неоосманского плана» турецкий лидер предложил расширить зону так называемого черноморского экономического сотрудничества на территории, простирающейся между Каспийским и Адриатическим морями, создав в конечном счете союз, способный конкурировать с Западной Европой. Конкретизировал идеи Озала министр образования Азербайджана в правительстве Абульфаза Эльчибея – Фирудин Агасыоглу (Джалилов), который спустя два года, будучи на подконтрольном туркам Северном Кипре, сказал буквально следующее: «Будущее столетие станет турецким веком; будет создан Турецкий союз, который протянется от Балкан до Алтая в Центральной Азии. Никакая сила не сможет остановить это развитие». Заметим, если Османская империя на пике своего могущества стремилась к экспансии на запад и в Средиземноморье, то в 1990-е годы турецкое руководство, аналогично младотуркам, делало ставку на «восточное направление». Однако при этом в Анкаре не забывали своих традиционных партнеров в лице США и стран Европейского союза (в начале XX века таким приоритетным партнером была Германия, так что и здесь, как видим, мало что изменилось).

Об имевшихся серьезных амбициях свидетельствовала и весьма обширная география проектируемого образования. От греческих островов в Эгейском море и части Балкан через Гагаузию, Крым и Кавказ оно должно было доходить до Поволжья, Сибири, Синьцзяна, а на юге захватить части Ирака и так называемый Иранский Азербайджан. Таким образом, предполагалась реализация «символа веры» даже не пантюркистов, а пантуранистов, территориальные притязания которых, как показывает Зареванд, изначально были гораздо шире. При этом идеологов «Великого Турана», очевидно, не смущала принадлежность чувашей к православию, равно как и принадлежность некоторых народов, огульно записывавшихся ими в тюрки, к иным этноязыковым группам. Отдельное место, кстати, в этих замыслах отводилось таким странам, как Таджикистан и Грузия, занимающая ныне видное место в азербайджано-турецких коммуникационных проектах. Некоторые региональные организации, такие как Организация черноморского экономического сотрудничества, изначально создавались под эгидой Турции. Официальные представители Анкары побывали практически во всех бывших союзных и автономных образованиях Советского Союза с тюрко-мусульманским компонентом, подписывая с ними документы, не всегда однозначные с точки зрения российского суверенитета. Министр Турецкой Республики по связям с тюркоязычными республиками бывшего СССР Абдуллах Чей в январе 2000 года прямо заявил: «Турция может и должна создать союзное объединение с Азербайджаном, Казахстаном, Узбекистаном, Киргизией и Туркменистаном, не исключая возможного углубления турецко-российской конфронтации». Более того, он выражал надежду на то, что в состав содружества удастся включить славянскую Украину и исламский Иран.

Тем не менее ожидания националистически настроенных турецких публицистов и политиков споткнулись о жесткие реалии, в числе которых не только недостаток экономических ресурсов Турции для осуществления полномасштабной экспансии, но и возрождение России в качестве самостоятельного субъекта внешнеполитической деятельности, что позволило в конце концов восстановить территориальное единство страны, де-факто, казалось бы, уже утраченное (например, на Кавказе, традиционно являвшемся объектом активной деятельности турецких спецслужб). В немалой степени турецкой экспансии препятствовало и желание тех, кто рассматривался в качестве «младших братьев», сохранить собственное национальное лицо.

На рубеже XX-XXI веков процесс формирования и осознания собственной национальной идентичности претерпевает значительные изменения. Языковая близость, например, России и Чехии вовсе не означает единого политического вектора (а в ряде случаев – совсем наоборот). Аналогичным образом дела обстоят и в тюркском мире, и, собственно, кто говорит, что там должно было быть по-иному?

В независимых государствах Центральной Азии и Азербайджане идентичность зачастую воспринимается как лояльность по отношению к этносу, локальной общине, клану. В формально централизованном Советском Союзе национальные республики имели такие атрибуты государственности, как собственные символы, границы, законодательство, звания, административный аппарат, политическую и культурную элиту. После достижения независимости задачей властей новых государств стало «нациостроительство», что означало стремление обеспечить лояльность всех сегментов местных обществ. С этой целью поддерживался так или иначе интегральный национализм, призванный «растворить» и подчинить себе локальную, региональную, клановую, племенную и другие виды идентичности. Еще одним фактором, влияющим на постсоветское «строительство наций», является необходимость находить общий язык с элитами других этнических групп, выражающих свои надежды и намерения и при этом проживающих зачастую на территориях, сопредельных с их этнической родиной.

Таким образом, казахский, узбекский, туркменский или иной гражданский национализм или патриотизм достаточно сложно сочетается с поиском «общетюркского» идеала, который может иметь разве что эмоциональное (по большей части для внешнего употребления) либо культурное измерение. Что касается внешней политики, то здесь все значительно сложнее. Сегодня внешнеполитическая деятельность тюркских стран координируется в ходе периодических встреч глав государств, каждое из которых проводит политику исходя из собственных интересов, а не из интересов Анкары. Некоторым исключением является географически близкий к Турции Азербайджан, связанный с ней соглашением о де-факто военно-политическом союзе, однако диалог Баку и Анкары вовсе не напоминает игру в одни ворота. Более эффективна «мягкая сила» Анкары – от впечатляющих языковых фестивалей до религиозных школ, являющихся надежными проводниками турецкого влияния и начавших свою работу, как мы узнаем из книги Зареванда, далеко не сегодня и даже не вчера…

Предметом внимательного рассмотрения автора «Турции и пантуранизма» стали тесные контакты кемалистов с российскими большевиками, пик которых пришелся на 1920-1921 годы и которые увенчались подписанием Московского договора. Ангорские националисты (кемалисты), в отличие от своих московских контрагентов, в полной мере использовали этот документ в целях укрепления своих политических и финансово-экономических позиций. Так, в их пользу был решен и территориальный вопрос, и некоторые территории, длительное время находившиеся в составе Российской империи, оказались в пределах новой Турции. Произвольное перекраивание политической карты Кавказа, спорное межевание границ между провозглашенными советскими республиками и автономными образованиями создали благодатную почву для конфликтов и для вмешательства внешних сил, что в полной мере дало о себе знать почти столетие спустя. Корни сотрудничества большевиков с нарождавшимся кемалистским движением прослеживаются автором вплоть до первых контактов начала 1919 года. Четко прослеживается и «запасной» вариант, предполагавший сотрудничество с младотурками. Добавим к этому, что значительные уступки кемалистам не принесли большевикам, как показывает автор, не только решения химерической задачи «распространения пролетарской революции на Восток», но также и куда как более актуальных вопросов, связанных со спокойствием и безопасностью России на южном направлении. В настоящее время Москва и Анкара активно развивают экономическое (но не политическое – здесь сохраняются значительные разногласия) сотрудничество. Ведь политические интересы этих государств вовсе не обязательно должны совпадать.

Самостоятельным политико-правовым очерком, не теряющим актуальности и в наши дни, одновременно тесно логически связанным с текстом книги, является предисловие к работе Зареванда выдающегося русского дипломата и ученого, автора классических работ по истории региона Андрея Николаевича Мандельштама. Выделяя ключевые этапы пантюркистского движения, он также рассматривает сложные вопросы соотношения принципа права наций на самоопределение и территориальной целостности государств. Надо ли говорить, как это актуально сегодня, в условиях системного кризиса международного права?..

Перечисление группировок государств, связанных общими интересами (применительно к реалиям столетней давности – европейская, американская, великобританская, российская), – что это, как не контуры многополярного мира, о формировании которого сегодня столь часто говорят? Еще более актуально звучит предположение автора, что при соблюдении взаимных интересов Турция «могла бы войти в состав российско-турецкой группировки, имеющей такое же особое лицо, как и европейская и американская группировки народов…» Разве не с этим мы имеем дело, когда рассуждаем о беспрецедентном, пусть пока сугубо экономическом, сближении России и Турции? Как известно, американский интерес к преемнице «блистательной Порты» был связан именно с ее геополитическим положением: общей границей с СССР, обширной береговой линией и близостью к месторождениям нефти и газа. И если оправданно предположение о том, что интерес Вашингтона к Ближнему Востоку последовательно снижается (параллельно снижению зависимости от «арабской» нефти), то пространство для устойчивых региональных союзов без участия Америки вполне может расшириться, в том числе и за счет Ирана. Предположение А. Мандельштама о возможном присоединении к «российско-турецкой» группировке Персии можно связать с проектами формирования трехсторонней, российско-турецко-иранской системы безопасности в Причерноморье, на Ближнем Востоке и в Кавказско-Каспийском регионе.

И здесь любые амбициозные планы, основанные на поисках «общей расы» и «крови», как минимум бесполезны. А как максимум – они могут быть использованы в качестве запала, способного дестабилизировать многие страны, включая и саму Турцию. «Пантуранизм может привести к новой войне, создание российско-турецкого блока – к исключению ее навсегда из отношений между обеими расами», – пишет А. Мандельштам.

Что же касается идеи общности народов Турции и бывших республик Советского Союза, то ее культурная составляющая, вероятно, может стать составной частью евразийских интеграционных процессов, основанных на общности интересов и уважении принципов добрососедства и национального суверенитета. Попытки же дать пантюркистским теориям второе дыхание, придав им характер стратегии, направленной на раскол как между Россией и ее ближайшими соседями, так и внутри многонационального российского общества, – бесперспективны и обречены на провал.


Данную книгу можно преобрести в книжных магазинах России («Библио-Глобус», «Московский дом книги» и др.).