Дело бойца АСАЛА Мартироса Жамкочяна

Дело бойца АСАЛА Мартироса Жамкочяна

Женева, 17 декабря 1981 гада, пятница.

Сегодня в здании суда в Женеве открывается процесс по делу молодого армянина Мартироса Жамкочяна, обвиняемого в убийстве на улице Женевы служащего турецкого консульства Мехмета Йергуза, в прошлом журналиста. Здание суда похоже на укрепленный лагерь. Везде заграждения, контроль, обыск. В здании армянскими организациями уже была взорвана бомба, и теперь швейцарские власти настороже. В течение полутора лет было совершено двадцать покушений, направленных против швейцарских интересов, которые приписывались армянским группировкам. Сегодня в суде конфликт между Швейцарией и АСАЛА будет продолжен на этот раз на юридической почве.
Будут защищаться две совершенно разные точки зрения: армяне из АСАЛА будут требовать права на безнаказанность для «своих бойцов»; швейцарцы - добиваться уважения своего суверенитета и нейтралитета.
Процесс начинается.

- Я уехал из Тегерана автостопом,- говорит Мартирос судьям,- чтобы выполнить задание АСАЛА, ибо являюсь влиятельным членом этой организации. Я пересек границу Швейцарии пешком, прибыл в Женеву и здесь, согласно директивам АСАЛА, каждый день в 14 часов отправлялся в английский сад под башенные часы. Ко мне подошла незнакомка с седыми волосами в розовом в черный горошек платье. Она сказала мне по-армянски: «Здравствуй, Салим»,- и запретила мне смотреть на себя. Потом указала на сорный ящик, в котором находилось оружие. Я пошел за оружием и больше ее не видел. Я заперся в общественном туалете, чтобы очистить револьвер от смазки. В последующие дни я ходил по городу с оружием и спал под открытым небом.

В пятницу 5 июня к 16 ч. 30 мин. я отправился к турецкому консульству. Уточняю, что пистолет мой заряжен не был. Я не имел тогда намерения никого убивать, ибо пришел туда только для того, чтобы провести наблюдение. Моя организация предоставила мне права выбора: либо проникнуть в консульство и взорвать его, либо убить какого-либо турецкого дипломата. Итак, в пятницу я устроился напротив турецкого консульства. Я видел, как оттуда вышли 4 человека. Они говорили по-турецки и заметили, что я за ними слежу. Один из них показался мне значительнее других. Я решил вернуться туда и убить как можно больше турецких чиновников. Я пришел в следующий вторник после уик-энда.

 

Я не сожалею о совершенном

 

- Я зарядил пистолет,- говорит обвиняемый, 13 патронами и встал на том же месте. В 18 ч. я увидел, как один человек вышел из консульства. Это был тот, который в пятницу показался мне наиболее значительным. Вслед за ним вышел другой турок. Они вместе спустились по улице, затем на перекрестке распрощались.
Я последовал за первым и, приблизившись к нему на два метра, выстрелил три раза в него и убежал. Я углубился в аллею, потом поднялся на второй этаж дома, снял синий пуловер, под которым был другой.
Выйдя, я купил по дороге пачку сигарет, потом зашел в магазин, при выходе из которого был арестован полицейским. Я не оказал сопротивления, ибо таков был приказ моей организации. При мне были пистолет и граната. На меня надели наручники, потом увезли в полицейском автобусе, бросив на пол. Полицейская собака набросилась на меня и укусила в плечо. По прибытии меня за волосы поволокли до дверей полицейского участка.
Я хотел бы сказать, что не сожалею о совершенном. Я должен был выполнить этот акт именем моего народа.
Но почему Мартирос действовал таким образом? Может быть, он душевнобольной?
- Нет, мы не обнаружили никакого умственного расстройства,- заявил на суде профессор Бернейм.
Речь идет о зрелом молодом человеке, который вырос в дружной семье, в ячейке, которая в полном порядке. Учился он недолго и рано начал работать.
- Нужно понять, что Мартирос Жамкочян жил в семье беженцев-армян в атмосфере страстей и ожесточения, вызванных воспоминаниями о резне родного народа. Более того, он был старшим в семье и должен был чувствовать, что на него возложена задача отмщения. Значительную часть юности он прожил в атмосфере гражданской войны в Ливане. Он не участвовал в ней, но ясно, что был постоянно связан с событиями, которые там происходили. Около двух лет он прожил в учебном лагере, где прошел военную, политическую и идеологическую подготовку. Потом его назначили для проведения операции в Швейцарии. Из разговора, который мы с ним имели, мы вынесли впечатление, что он легко идет на контакты, хотя и держится на расстоянии. Мы не увидели в нем слепого фанатизма. От него исходила вера, спокойная решимость, нечто вроде эмоциональной потенции... Он предстал перед нами как солдат, проникнутый сознанием того, что он должен был совершить. Он сознавал также, что его будут осуждать. Наверное он повиновался законам, отличным от наших, но это не больной человек. Что касается того, что он представляет опасность, то это опасность, происходящая не от умственного расстройства, а исходящая от человека, который руководствуется не теми законами, что мы.

 

Женева, пятница, 18 декабря 1981 года, 9ч. 15 мни.

 

Слушание дела начинается с показаний свидетелей защиты. Первый свидетель - мадам Софи Шмидт.
- Я родилась в Стамбуле,- заявляет она.- Pебенком, в возрасте 8 лет, я видела много беженцев, которые приходили в наш дом. Они бежали из армянских провинций, в которых началась резня. Маленькой девочкой я слышала рассказы о семьях, которые стали жертвами резни. Уцелевшие от нее теряли рассудок. Меня пощадили, потому что, к счастью, на мне женился швейцарец, который хотел тем самым спасти хоть одну молодую девушку-армянку. Мать моей кузины бросили в колодец, облили бензином и подожгли.
Я горда тем, что являюсь армянкой. Целый народ был вырезан. У нас было незапятнанное имя. Сегодня мне жаль, что мы оказались в таком положении.
Она поворачивается к обвиняемому и, призывая в свидетели судей, говорит: «Посмотрите! У него вид не убийцы! Я уповаю на суд Божий».
Вызывается к стойке пастор Елваджян из Марселя. Пастор Елваджян: «Они обмазывали краской ее лицо».
Адвокат Деведжян: «Пастор Елваджян участвовал в строительстве монумента жертвам геноцида в Марселе. Я бы хотел, чтобы он рассказал о трудностях, которые он встретил в этом деле».
Пастор Елваджян: «Турецкий посол был возмущен и приложил все свои силы, чтобы помешать возведению этого памятника в ограде армянской церкви»!
Министр г-н Комити привел мне слова министра иностранных дел того времени: «Я не хочу иметь из-за армян неприятностей».
Затем пастор Елваджян говорит о глубоком разочаровании многих армян, когда строительство монумента было запрещено, и чувстве удовлетворения, когда оно, наконец, было разрешено. «Это единственный в мире памятник, на котором написано о геноциде армян, осуществленном турецким правительством в 1915 году. У Талаата-паши тоже есть свой памятник, и до тех пор, пока он будет существовать, будет стоять и наш монумент. С этим вы не сумеете покончить: везде - и в Швейцарии, и во Франции - будут взрываться бомбы. Это говорю вам я, пастор. У меня нет ненависти к туркам, но я бы не хотел быть на месте тех, кто станет защищать турок в день высшего суда».
Он продолжает, красный от гнева: «Моего отца обезглавили, моей матери, которая была так красива, вымазывали краской лицо, чтобы ее не изнасиловали. История будет продолжаться, нынешнее поколение нас не слушает! »
И угрожающим жестом пастор добавляет: «Когда нет решения со стороны мудрых, его находят сумасшедшие. Мартирос Жамкочян и есть один из сошедших на свой манер с ума, таких, как он, тысячи. Мы не говорим об отмщении, мы требуем справедливости: эти убийцы совершили гнусное преступление, пусть они признают это. Наше дело справедливое. Без всякой ненависти против турок я молюсь за жертву и его семью...»
Генеральный прокурор прерывает его с горечью: «О, легко убивать, а потам молиться...»
Пастор приходит в ярость и с пеной у рта кричит: «Замолчите, вы! Я запрещаю вам так говорить, слышите! Я молюсь зa них, и я молюсь также и за наших мертвых!»
Адвокат Мартироса заставляет его замолчать, и пастор Елваджян уходит, с сожалением уступая место пастору Карнузяну.
Адвокат Деведжян: «Пастор Карнузян является пастором города Гостаада. Мажете вы нам сказать, как ваши соотечественники воспринимают непризнание армянского геноцида?»
Переводчик переводит вопрос, заданный пастору, на армянский язык с тем, чтобы понял обвиняемый. Пастор отвечает: «Я -швейцарский гражданин и уже 30 лет как пастор; два раза в неделю я сталкиваюсь с этим вопросом. Его задают мне и армяне, постоянно проживающие в Швейцарии, и те, кто прибыл в страну недавно: беженцы, приходящие ко мне за помощью, за советом. Когда я у них спрашиваю, почему они покидают свою страну, т.е. Турцию, Ливан, Иран и т.д., они отвечают, что там, где они живут, нет никакой гарантии безопасности ни их имущества, ни жизни, ни будущего. Чтобы понять это состояние, нужно вернуться немного назад: с 1948 г. на Ближнем Востоке все пошло вверх дном. В создавшейся в Ливане, Иране и других государствах тяжелой ситуации наши молодые люди хорошо понимают, что у них нет будущего, так как они не имеют сваей страны, куда бы могли уехать. Тогда они при бегают к насилию. У армян нет чувства ненависти к туркам. Но единственное место, где они могли бы поселиться, это их собственная страна, захваченная турками».
Генеральный прокурор: «И русскими тоже».
Пастор Карнузян: «Я говорю об армянских территориях, захваченных турками».
Адвокат Деведжян: «В Советской Армении они живут, по крайней мере, на 1/10 исторической территории: там есть страна, которая живет, несмотря ни на что...»
Пастор продолжает давать показания: «Турецкоe правительство до сих пар отрицает факт геноцида. Это травмирует всех армян. Речь не идет ни о древней истории, ни о политике, ни о пропаганде. Это история сегодняшнего и завтрашнего дня. Каждый армянин глубоко проникнут воем этим. Он готов простить. Христос прощал. Но при условии, что виновник раскается. Ответственность за последствия падет на турецкое правительство. В течение веков мы жили вместе, мы снова готовы жить бок о бок с ними, потому что, помимо всего прочего, мы - соседи.
Мы готовы к дискуссии, но не собираемся отказываться от своих прав, от наших земель. Это будет продолжаться пять-десять-двадцать лет, но мы не откажемся. Борьба будет продолжаться до тех пор, пока мы не обретем страну, независимую и свободную, как Швейцария. Это турки вынуждают молодых людей, действующих в настоящее время, прибегать таким средствам борьбы, а также великие державы, которые изменили армянскому народу. Если армяне не привлекут к себе внимания сами, то кто же будет говорить вместо них? Никто. Именно замалчивание заставляет наших молодых людей прибегать к подобным мерам. Я глубоко сожалею, что они делают это, но повторяю, что вынуждают их к насилию своим молчанием правительство Турции и другие правительства, даже русские.
Армянское дело - это не просто исторический вопрос, это очень актуальная проблема. Настанет день, когда она будет поставлена».

 

«Я увидел трех женщин...»

 

Следующий свидетель г-н Ацагорцян -человек, уцелевший во время геноцида.
- В 1915 году,- говорит он,- мне было 9 лет, и жил я в Урфе. Я помню, что был у соседа и в открытую дверь видел, как двое турок насиловали его жену и 11-летнюю дочь. Затем они всю семью убили. Я спрятался. Они меня не увидели, иначе тоже убили бы. Я решил вернуться домой. На улице я встретил старую женщину, которая сказала мне: «Ты не можешь вернуться к себе»,- и я увидел улицы, усеянные трупами. Она покрыла мне голову шалью, чтобы я не смотрел.
Затем началась депортация. Я нашел мать; она тяжело заболела. Перед смертью она плакала, и я плакал вместе с ней... Той же ночью я видел мать во сне. Я вновь увидел эту сцену, которую пытался спрятать в глубине своей памяти... Я помню, что мы ели траву. Я увидел трех женщин, лежащих под деревом у дороги, и хотел попросить у них чего-нибудь поесть. Когда я приблизился, то увидел, что животы у них вспороты...
Старый человек с белыми волосами плачет. Зал очень взволнован. Затем свидетель рассказывает, каким образом он достиг Швейцарии, гражданином которой стал в 1957 году.
Председатель: «Суд с уважением склоняет голову перед вашей болью и страданиями. Вчера я вспоминал о цинизме Гитлера, сегодня довожу до вашего сведения содержание телеграммы Талаата, турецкого министра внутренних дел, направленной в 1915 г. в префектуру Алеппо... «Правительство приняло решение полностью уничтожить армян, проживающих в Турции. Те, кто будут противиться этому приказу, будут уволены из администрации. Не принимая во внимание ни женщин, ни детей, ни инвалидов. Какими бы жестокими ни были средства уничтожения. Нужно положить конец их существованию, не слушая голоса совести».
Встает адвокат Деведжян: «Благодарю вас, г-н председатель, за то, что вы зачитали этот документ. Сегодня Талаату воздвигли в Анкаре мавзолей. Вот каким уважением пользуется он сегодня в Турции!» - адвокат передает членам суда фотографии мавзолея, улиц и школ, прославляющих Талаата-пашу.
Председатель: «К сожалению, Нюрнбергского трибунала больше не существует».

 

Аман яврум (о дитя мое...)

 

Женева, декабрь 1981 г., здание суда.
Когда во второй половине дня заседание суда возобновляется, присутствующие, в большинстве своем армяне, частью прибывшие из Лионского района, занимают
свои места. В толпе можно увидеть старую крестьянку из Анатолии со старинным платком на голове. Она опирается на руку мужчины средних лет. Это, бабушка и отец обвиняемого - Мартироса Жамкочяна, 22-х лет, «национального героя» для армян, собравшихся в зале, «убийцы» - для швейцарского прокурора и адвоката истца с турецкой стороны.
Обвинитель с турецкой стороны отсутствует: турки никогда не защищают свою точку зрения перед судами, где они тотчас же оказываются в меньшинстве. Это то место, куда армяне притягивают их регулярно, но куда не менее регулярно они избегают являться. Действительно, здесь каждый раз затрагиваются и подтверждаются исторические обстоятельства геноцида: вот почему турки и предпочитают отсутствовать.
Старая женщина в платье прошлого века падает в объятия своего внука - обвиняемого. Она с любовью смотрит на него, рыдает, шепчет нежные слова: «Аман яврум, аман яврум (по-турецки-сын мой, о сын мой...)».
...В то же время она молится, призывая в свидетели небо. Она с плачем произносит имя Христа: «Иисус Христос, Иисус Христос...» У бедной женщины совершенно потерянный вид: как ее внук может быть осужден как преступник! С другой стороны, она очень гордится им.
Франко-армянский адвокат Деведжян просит бабушку обвиняемого рассказать историю своей семьи. Старая женщина не знает ни одного европейского языка. Она не знает даже армянского. Она объясняется только на турецком языке. Швейцарский переводчик начинает переводить, но армянская публика тотчас же энергично оспаривает точность перевода. Тогда из публики выходит один армянин и добровольно превращается в переводчика гельветического правосудия.

 

У присутствующих в зале такое чувство, будто они видят юридический аппарат, функционирующий как хорошо отлаженный часовой механизм, но время, показываемое им, несколько чуждо эпохе, мотивировкам, международным перипетиям, наполнившим этот зал. Странным образом чужими, сегодня в Женеве оказались швейцарские судьи с отключенными и в то же время красноречивыми лицами: «Вы нарушили швейцарский
закон. Армянский вопрос нас совершенно не интересует. Мы женевцы, мы швейцарцы, мы нейтралы! Пусть они в другом месте сводят свои счеты!» Вот что написано на этих лицах, никогда не испытывающих волнения, бесстрастных даже тогда, когда бурлит весь зал. В этом большом интернациональном городе жизнь и ее проблемы, кажется, останавливаются на границах кантона...
- Во время резни,- рассказывает бабушка,- я находилась в Адане. Моего брата задушили на моих глазах, и без каких-либо религиозных обрядов. Мне было 10 лет, когда всю нашу семью депортировали. Они привязали веревками одного к другому 25 членов нашей семьи и сбросили их в реку Мурад.
Старая женщина взволнована. Она не может больше продолжать. Адвокат Деведжян вмешивается: «Я предлагаю прервать рассказ с тем, чтобы не мучать больше эту старую женщину. Я просто хочу задать ей один вопрос: рассказывала ли она обо всем этом Мартиросу?»
Мадам Жамкочян: «Я плакала и напевала. Он меня спрашивал, почему я пою и плачу, и я ему рассказывала обо всем, что я видела...»

Ливан: без будущности

Теперь дает показания на армянском языке отец Мартироса:

- Мы были очень бедными, жили в лагере беженцев, и дети наши родились в такой обстановке. Я воспитал сына так, чтобы он стал солдатом, потому что другого выхода нет. В нынешней обстановке в Ливане нет будущего. Молодежь хочет достичь цели там, где мы потерпели крах.
Адвокат Деведжян: «Я бы хотел задать вам вопрос, который я не задал вашей матери: почему она не говорит по-армянски?»
Г-н Жамкочян: «В Турции обучение армянскому языку запрещено. Я сам изучил армянский только в 11 лет...»
Генеральный прокурор прерывает его: «Однако несколько дней назад я видел передачу по телевидению, в которой турецкие армяне свободно говорили по-армянски».
Адвокат Деведжян: «Вы видели заложников, г-н прокурор! Я напомню вам закон от 1965 года, который запрещает всем национальным меньшинствам изучение их родных языков...»
Председатель: «Введите следующего свидетеля».
Один швейцарский армянин рассказывает о том, как топором обезглавили всю его семью. Он продолжает:
- Швейцария была первой страной, которая пришла в движение, узнав о мучениях нашего народа. Наша принадлежность к двум нациям ставит нас сегодня перед очень болезненной проблемой армянского геноцида. Молодые поколения диаспоры хотят знать правду. У людей крепкая память. Турки должны будут вновь открыть армянское досье.
Свидетель приводит отрывки из заявления, сделанного на пресс-конференции Швейцарским армянским союзом в августе 1981 года, в котором было сказано: «Акции молодого поколения помогли нам в деле формирования нашего самосознания и позволили нам понять бесполезность дипломатических методов борьбы, которыми мы пользовались до сих пор».

Продолжение следует...